Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
13:25 

С крипи-однострочников

Disk D
Because Lovecraft.
На Крипи-однострочниках наконец-то начался новый тур (во что лично я уже не особо верила), так что моральное право имею перетащу-ка в запасничок собственную крипоту с тура предыдущего.
В общем, три "однострочника" (больше похожих на драбблы, конечно) - все дженовые, я бы сказала, что PG-13 (из-за тематики в целом), не выше.

1. Герой с нарушенным слухом наконец получает слуховые аппараты и начинает слышать то, что не слышат другие.

Лу очень много лет, и только семь из них, самые первые годы жизни, она слышала. После глупой детской травмы - многие дети что-то суют себе в уши, правда, обычно в более раннем возрасте, но почти никогда это не кончается так плачевно, - ее мир погрузился в безмолвие. Произойди это сейчас, естественный слух Лу спасли бы; но в те далекие, юные, ревущие годы прошлого никто не сумел этого сделать. Никто и помыслить не мог о том, чтобы это сделать. Дела таких масштабов оставляли ангелам.
Другое дело - сейчас, и торжество нового века дало Лу (не без помощи ее внучатого племянника-миллионера, души не чаявшего в сумасбродной ба-тетке) искуснейшие из плодов человеческого гения.
- Зачем мне это, - проворчала она, когда племянник впервые заговорил об этой идее; он шевелил губами отчетливее и медленнее выговаривал слова, чем раньше, потому что зрение Лу в последние годы тоже стало сдавать.
Ему показалось, что в ответе, глуховатом и ровном, как всегда, проскользнула странная эмоция.
Лу волновалась.
Нет, боялась.
Волноваться или бояться перед тем, как вновь нырнуть в мир звуков, вполне нормально, решил тогда он; особенно - старому человеку, привыкшему к безмолвию. Да и разум Лу с возрастом начинал постепенно сдавать не меньше, чем глаза.
И он уговаривал ее, соблазняя Моцартом и Дип Пепл, джазом и псалмами, детским смехом и звуком ветра в листве.
- Почему ты не хочешь снова слышать, ба? - допытывался он.
- Не хочу, Майки, и все. Будто очень надо. Я и не слышала никогда.
Лу совсем не помнит ни сам этот момент, ни свой детский поступок, ни любых звуков.
Ее многочисленные знакомые, друзья и близкие удивлялись этому - все-таки семь лет это не такая малышка, чтобы позабыть столь важную вещь, - но она пожимала плечами и бросала что-нибудь едкое.
А вот вопросом о том, зачем Лу себя, фактически, оглушила, не задается никто - доброжелатели всю жизнь звали ее эксцентричной, а злословы - спятившей. И последние имели больше оснований для своих слов, если верить врачам. Какой семилетний ребенок, тем более казавшийся раньше таким умненьким, как Лу, такое с собой сотворит?
Напрямую спросил ее об этом только один человек - ее внучатый племянник.
И она сперва ответила, что и не было такого, а потом добавила, что, возможно, просто не помнит.
Теперь же он приступал к ней с новыми и новыми атаками.
Он не стал бы настолько богат, если бы не умел уговаривать.
И в конце концов Лу согласилась: "Может, все и наладится".
Врачи тончайшими инструментами пролезли ей в голову, вживляя искусственные, но все же органические, собранные и выращенные в лабораториях трубочки и пластинки, базисы для аппарата чуть более громоздкого, покойно помещавшегося в обоих ушах.
В тот торжественный момент, когда Лу - после стольких лет впервые! - услышала, племянник был рядом; он ловил выражение ее лица, как ловит его гость на дне рождения, когда именинник разворачивает его подарок.
И он увидел его.
Лу сморщила нос, вскинула голову, огляделась, а потом глаза ее распахнулись шире.
Она не произнесла ни слова.
Она сидела, не шевелясь.
Она сидела в мягком кресле так, будто то плыло посреди океана огня.
- Ну, как ощущения? - спросил племянник. Он хорошо знал выражения ее лица.
И сейчас он очень испугался.
- Все хорошо, - ответила Лу очень громко и четко. - Принесешь пластинку? Ты обещал.
Когда племянник вернулся с Армстронгом в руках, он увидел, что Лу по-прежнему сидит в кресле, но вся ее поза расслаблена и спокойна, а выражение лица столь безмятежно, будто она дремлет.
Обивка кресла была измарана кровью; тонкий клочок полупрозрачного проводка валялся на подлокотнике; раздавленные, как пауки, тельца аппаратов цвета кожи лежали у ног Лу.
В пальцах она рассеянно вертела потемневшую, липкую спицу.
Племянник очень осторожно положил пластинку на столик.
- Я вспомнила, - мирно сказала Лу, взглянув на него. - Потому, что они кричат.
- Что...?
- Вот почему я это сделала тогда. Никто этого не слышал, а я больше не хотела - ты бы тоже не стал, мальчик мой, поверь мне. Мы с тобой из одного теста. Так вот я и придумала... надеялась, что это поможет, а потом все наладится. Столько лет прошло. Я и думала, что все наладилось, вот и согласилась. Но зря мы это затеяли, Майки.
Лу потрогала спицу пальцем; тот окрасился красным. Ее голос был полон горечи.
- Они до сих пор кричат.


2. По ночам к автору хоррор-рассказов приходят все придуманные им монстры и убийцы.

Я довольно популярный автор.
По крайней мере, именно это говорит мне мой литературный агент. И таблоиды. И парочка фанатских интернет-ресурсов.
И все они обычно заканчивают свои статьи, обсуждения и речи чем-то вроде "ждем крупных форм", "может быть, напишет роман", "что-то сделает с эволюцией героев", "даст что-нибудь подлиннее".
По крайней мере, именно так они говорят.
Меня-то рассказы вполне устраивают.
Я не очень люблю крупные формы.
Пишу я обычно по ночам - это просто удобнее. Открываю ноутбук и редактор, разминаю пальцы.
Обычно к этому времени они все уже здесь, рядом со мной.
Они были рядом всю мою жизнь, они отравили мое детство, разъели отрочество, выпотрошили юность. Я дышал страхом с тех лет, с которых себя помнил. Я не мог расслабиться. У меня ни разу в жизни не было друзей. Я сворачивался в клубок, я забивался в угол, я спал урывками, я дергался от каждого звука.
От них идет промозглый туман, их шепот превращает дерево стола в окаменевшие, древние останки, ноутбук потрескивает от их протяжных вдохов.
Я не очень люблю крупные формы - в смысле, просто не знаю, зачем их писать.
Крупные формы требуют разной чуши - любовных линий, предысторий, экшна. Зачем это тем, кто хочет увидеть страх, я просто не понимаю.
Твари, скрытые в моих словах, толпятся вокруг, все до единой, все, кого я помню до малейшей черточки, - и того, кто выходит по ночам из надгробий, и ту, кто стучит, ковыляя по городу на костях ободранных ног, и безглазого мальчика, что любит садиться на ноги спящим, и тех, кто ползает внутри стен, перекатывая суставы, и того, в облике белого пса, что встает у меня за левым плечом. И других. И снова других. И снова, и снова. Я могу перечислить их всех, и теперь они приходят ко мне каждую ночь все вместе, и воздух в комнате, где я не включаю свет, густеет и полнится шуршанием, и стуком, и холодным дыханием за моей спиной.
Таблоиды и фанатские ресурсы, в общем, могут думать что угодно - они ничуть мне не мешают. Другое дело - литературный агент. Он начинает настаивать на романе. Или хотя бы повести. С эволюцией героев, да, и с флэшбэками, и, может быть, с уничтожением монстра в конце. "Люди ассоциируют себя с героями, - утверждает он. - Им хочется знать, что если они будут собранными, смелыми, добрыми и готовы будут героически отдать свою жизнь за близких, то сумеют прикончить очередную дохлую тварь".
"То есть монстра в конце, по-твоему, надо убить?"
"Ну да! Победа идеалов, смекаешь? Черт, да тебе, может, даже экранизацию тогда предложат!"
Конечно, это соблазнительно.
И экранизация.
И победа идеалов.
Но я никогда не соглашусь на это.
Единственный свет в комнате - от моего ноутбука, и его конус ложится во тьму, полную шороха, и шуршания, и стука, шевелящуюся тьму, тьму, что поджидает.
Тьму, что была со мной всегда.
Ну, разве могу я теперь просто взять и избавиться от нее?

3. Брат вернулся домой после долгой командировки, и вроде бы все нормально. Но кошка, которая до этого все время спала с матерью, уже пятые сутки жмется к парню не давая ему ходу из комнаты. А когда тот все же выходит несется за ним и шипит на родичей.

Меня зовут Саша, мне шесть с половиной лет, нашей кошке Марике - пять, Димке, моему брату, девятнадцать, а маме целых сорок восемь.
Димка раньше был ужасный, а сейчас он крутой. Он школу закончил с тройками и в институт не пошел, но стал не дворником, как мама говорила, а самым крутым человеком на свете. Он летает по всему миру и фотографирует зверей для журнала. У нас этих журналов уже четыре - они обалденные!
Марика его обожает! Даже может сесть или лечь, как щенок, когда Димка просит. Когда я прошу - ни за что не ляжет!
Марику он тоже фотографировал. И говорил, что это Марика ему работу нашла - потому что ее фотки заметили, а потом он стал фоткать других зверей в зоопарке, а потом его заметили еще раз, "большие ребята Изнэшнл".
Так что теперь он и ужасным быть перестал, и кучу подарков всегда привозит, и про львов рассказывает, но дома бывает редко.
Я ему страшно завидую.
Когда вырасту, тоже буду зверей снимать.
Нет, лучше буду ветеринаром. Лечить зверей буду.
Как Марику.
Она в последние дни заболела.
Я говорю маме - давай Марику к ветеринару отвезем, он ее вылечит. А мама мне отвечает - она не болеет, она скучает. Не лезь к кошке.
А сама снова плачет.
Она все пять дней плачет, когда думает, что я не вижу.
Я человек серьезный. И на тхэквондо три месяца хожу. Димку мне просить про такие вещи не надо.
Так что я ей и говорю - мам, тебя если кто обидел, ты скажи мне.
А она меня обнимает, аж дышать трудно, прощения просит, и опять в три ручья. И я тоже реву, сама не знаю, оно само так выходит.
Хотя вообще я не плакса.
Только Марика-то все равно заболела, а я пока зверей не умею лечить.
Я захожу в комнату Димкину - она на меня шипит.
Мама заходит - шипит еще хуже.
Или если кто из нас к Димке подойдет - так вообще у нее шерсть вся дыбом!
Она обычно с Димкой спит в кровати, со мной почти никогда, а когда Димка уезжает, то с мамой.
А когда возвращается, вот как в этот раз, - то сразу же опять с ним. Она у нас верная, лучше всяких собак, и очень умная!
Только приболела.
Я Димке говорю - Димка, давай к ветеринару ее отвезем. Болеет она. Я ветеринаром буду, я вижу такие вещи.
Димка теперь говорить не может - у него горло палкой железной пробито. Такие в самолетах сверху бывают.
Только шипеть.
Почти как Марика.
Только громче.
И шерсть он распушить не может - откуда у него шерсть?
Я человек серьезный. Понимаю, что в таком виде его ветеринар не примет. Кошку примет, а его нет. Он даже имя ее назвать не сможет. Он вообще поглупел сильно. Стоит столбом посреди комнаты, только глазами за нами смотрит. И подарков никаких не привез, и фотки не показывает.
Придется самой отвезти.
Я маме говорю - я сама ее отвезу.
Мама сидит на кухне, лицо руками закрыла.
Поймай ее сперва, дикарку, - говорит. - Сбесилась в край. Чувствует, небось.
И снова всхлипывает.
А чего ее ловить, когда она рядом с Димкой сидит?
Но это маме говорить бесполезно - я уже пробовала.

@темы: фанфики и ориджи: моё, страх, Mike the Headless Chicken

URL
Комментарии
2015-03-18 в 14:10 

Lis_Uliss
мастер Пафоса
Это прекрасно как не знаю.

2015-03-18 в 14:29 

ice_age
последний рассказ очень понравился!!!

2015-03-18 в 14:32 

Disk D
Because Lovecraft.
Lis_Uliss, ice_age, спасибо :33

URL
2015-03-19 в 17:16 

Тунгусская Волчица
Constant Reader
Disk D,
Ох ты, третий - мой любимый!

2015-03-20 в 09:08 

Disk D
Because Lovecraft.
URL
2015-03-21 в 16:32 

Тунгусская Волчица
Constant Reader
Disk D,
Это тебе спасибо! Отдельное - за слог.

Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

Disgraphically

главная