19:46 

Томас Лиготти "Тень на дне мира"

Disk D
Because Lovecraft.
Я когда-то писала о Лиготти и переводах его рассказов, выложенных в сеть; мне не нравится перевод "Тени", зато очень нравится сама "Тень", так что я решила как следует отбетить эту историю. Однако, когда я открыла оригинал, то обнаружила, что в переводе были выпущены местами целые куски фраз и абзацев. Так что мой бетинг стал полу-заново-переводом.
Вот тут, например, можно прочесть оригинал, а новую версию перевода - ниже. Нашли ошибку/знаете лучший вариант перевода того или иного момента? Пишите в коментах.


Томас Лиготти
Тень на дне мира


Еще до того, как произошли по-настоящему удивительные события, природа открыто извергала некое лихорадочное побуждение. Так, по крайней мере, нам казалось, и не важно, в городе то было или за его пределами (а мистер Марбл путешествовал по городу и окрестностям, изучая сезонные приметы больше и глубже нас, постигая пророчества, в которые никто из нас не верил в то время). На висевших в наших домах календарях ежемесячные фотографии иллюстрировали дух каждого времени года: снопы кукурузы, коричневатые и хрупкие на поле, узкий дом и широкий амбар на заднем плане, темное небо наверху, огненная листва, резвящаяся с краю. Но что-то мрачное, что-то бездонное всегда нарушает мягкую красоту подобных пейзажей. Это что-то всегда неопределенно — странное присутствие, о котором известно только, что оно там. Именно это ощущение присутствия было тайно вызвано слабыми темными голосами, зовущими из глубины наших снов. В воздухе появился горький привкус, как будто сладкое вино превратилось в уксус, в городе и лесах вокруг листья на деревьях расцвели истерическим блеском, вдоль дорог тут и там замечали дурман, сумах и высокие подсолнухи, кивавшие за кривыми оградами на обочине. Даже звезды прохладных ночей, казалось, впадали в беспамятство, окрашиваясь в воспаленные земные оттенки. И, наконец, было залитое лунным светом поле с пугалом на нем, оставленном присматривать за землей, что уже была убрана, но еще не успела остыть.
Здесь, на самом краю города, из наших окон открывался вид на все поле. Обширное пространство за покосившимся забором, освещаемое яркой полной луной, остроконечные силуэты кукурузных стеблей и человекоподобная фигура, возвышающаяся в ночном одиночестве. Голова фигуры повисла на груди, словно в гротескном сне, объявшем все набитое соломой тело, а руки были раскинуты в стороны, будто в предчувствии невероятного полета. Казалось, что настойчивый ветер развевал заплатанную материю и трепал поношенные фланелевые рукава; и казалось, конечно, что это сильные порывы заставляли голову пугала кивать во сне. Но ничто не вторило его движениям: увядшие стебли кукурузы были жестки и неподвижны, деревья далеких лесов заснули, усыпленные колыбельной ясной ночи. Только одна вещь казалась живой на мертвом поле в свете луны. И были те, кто утверждали, что действительно видели, как пугало поднимало свои руки и пустое лицо к небу, как будто взывая к небесам, а другие считали, что его ноги судорожно дергались, как ноги повешенного, и продолжали дергаться и долго после того, как все оно целиком рухнуло вниз и застыло неподвижно. Многие из нас, как мы обнаружили потом, проснулись в ту ночь, призванные стать свидетелями этого сумрачного спектакля. После же то, что мы увидели, - что бы ни стало этому причиной, — не упокоилось внутри нас, но хваталось за края наших снов до самого утра.
Назавтра, в пасмурный день, мы не смогли удержаться и не прийти на место, о котором ходило столько поспешно возникших слухов. Словно паломники мы бродили по полю, внимательно рассматривая остатки урожая в поисках зловещих знамений и кружа вокруг пугала, будто то был великий идол в поношенном карнавальном костюме, священный межсезонный аватар.
Но ничто на этой земле, казалось, не желало поддержать нашу жажду откровения, и собрание наше потерялось в суетливом смущении. (За исключением, разумеется, мистера Марбла, чьи глаза, как мы помним, сияли озарениями, которых он не мог объяснить доступными нам словами).
Небо спряталось за свинцовыми облаками, лишая нас животворного солнечного света, так нужного нам, чтобы сжечь все туманные сны прошлой ночи. Каменная стена фермы, увитая плющом, была такого же серого цвета, как и небо, в то время как дремлющие ростки плюща, напоминающие сеть мертвых вен, казались бесцветными, как обвитый ими камень. Но все эти рассчитанные серые оттенки были едва лишь деталью картины, тогда как цвета богатых лесов в дальней части пейзажа оставались яркими - будто все их сверкающие листья светились изнутри в противовес той глубокой тени, какую они призваны были скрыть.
Все эти условия, несомненно, препятствовали нашим попыткам примириться с нашими страхами насчет одного конкретного поля. Но над всеми ними, однако, довлел тот факт, что почва на убранном поле, особенно в том месте, где стояло пугало, была неестественно теплой для этого времени года. Казалось, что здесь должна свершиться поздняя жатва. А кое-кто настаивал, что странные гудящие звуки, наполнявшие воздух, не могли издавать окрестные цикады, и что на самом деле они исходили из-под земли.
К сумеркам на поле остались лишь несколько человек, включая старого фермера, владевшего этим клочком земли, неожиданно приобретшим дурную славу. Когда старик приблизился к пугалу и принялся разрывать самозванца на куски, мы знали, что старик разделял общее побуждение. К нему присоединились и другие, вырывая горстями солому и срывая одежду, пока не обнажилось то, что было внутри — странное и неожиданное зрелище.
Скелетом пугала должны были быть две перекрещивающиеся жерди. Мы уточнили эту общеизвестную истину у того, кто это пугало и сделал, и он клялся, что больше ничего не использовал. И все же то, что предстало перед нами, было совершенно иным.
Это было нечто черное, скрученное в человекообразную форму, нечто будто поднявшееся из земли, выросшее на жердях, как темная плесень, и пожравшее их. Черные ноги болтались так, будто были обугленными и высохшими; голова нависала, как мешок пепла, над тощей плотью черноты; а тонкие руки торчали в стороны, как узловатые ветви дерева, выжженного молнией. Все это держалось на толстом темном шесте, поднимавшемся из земли и воткнутом в пугало, как рука в марионетку.
Не смотря на то, что пасмурный день смеркался, клонясь к вечеру, наши взгляды отвлекала более глубокая чернота предмета, столь мрачно свисавшего на фоне заката. Казалось, он был сделан из черной земли, застоявшейся в своих глубинах, где глина превратилась в болото теней. Вскоре мы поняли, что каждый из нас замолчал, очарованный глубокой тьмой, поглотившей наше зрение, но не давшей ничего достойного внимания, кроме бездны в очертаниях человека. Даже когда мы рискнули дотронуться до темной массы, то обнаружили лишь бОльшие тайны, ибо не почувствовали на ощупь даже подобия материи - скорее это было едва заметное ощущение ветра или воды. Оно словно бы обладало не большим количеством твердой субстанции, чем изменчивое пламя; но пламя едва теплое, черное пламя, чьи языки сплелись друг с другом, чтобы принять растекающееся обличье подгнившего фрукта. Было еще и смутное ощущение движения, словно нечто змееподобное нежно свертывалось и разворачивалось внутри. Но никто не мог долго держать так руку, и все отходили в сторону.
— Эта чертовщина не будет у меня расти, — сказал старый фермер. Потом он пошел к амбару. И как мы все, он пытался стереть нечто, прилипшее к руке, которой он дотрагивался до сморщенного чучела – нечто, чего нельзя было увидеть.
Он вернулся с целым набором топоров, лопат и других садовых инструментов, чтобы выкорчевать причудливый урожай, росший на его земле. На первый взгляд это казалось довольно простой задачей: земля вокруг черной выросшей основы была необычайно мягкой и едва ли могла противостоять натиску фермера. Но когда старик попытался расколоть чучело, как дрова, оно не поддалось. Лезвие топора увязло, словно в болоте. Фермер взялся за рукоять и попытался высвободить топор, но тут же выпустил его из рук.
— Оно тянет меня в свою сторону, — сказал он тихо. — Вы тоже это слышали.
И действительно, шум, весь день обитавший в окрестностях и похожий на смех насекомых, казалось, вырос что в громкости, что в тоне, когда фермер принялся за дело.
Не сказав ни слова, мы начали копать землю в том месте, куда был вкопан шест, и преуспели в этом, но темнота заставила нас остановить работы. Не важно, насколько глубоко мы прокопали, - этого было достаточно, чтобы достичь самого дна той всходящей тени. К тому же, наши попытки пресекались каким-то извращенным нежеланием, схожим с тем, что испытывает тот, кто сопротивляется удалению пораженного фрагмента своего тела, пусть это и удержало бы болезнь от распространения.
Было уже совсем темно, когда мы покинули поле. Луну закрыли облака. В темноте мы шепотом обсуждали, как завершить то, в чем мы пока потерпели поражение. Все говорили шепотом, но никто не мог сказать, почему.
Великая тень безлунной ночи окружила пейзаж, не позволяя нам разглядеть поле старого фермера и то, что обитало там. И все же многие в городе не спали в те мрачные часы. Почти в каждом доме сквозь занавески на окнах был виден мягкий свет. Наши жилища казались игрушечными на фоне великой тени, накрывшей город. Над крышами висели уличные фонари, как маленькие месяцы в густой листве вязов, дубов и кленов. Даже ночью свет, проникающий сквозь листья, изменял цвета, — яркая аура, не поблекшая за последние дни, цветная чума, поразившая наши сны. Это чудо мы связали с полем за городом и странном всходе, укоренившимся там.
И тогда мы поспешили обратно туда, где старый фермер ждал нас, пока холодное очарование рассвета поднималось из далеких лесов. Мы внимательно осматривали каждую деталь, каждый стог, стоящий на земле, ища то, что уже покинуло этот пейзаж.
— Оно ушло, — предупредил фермер, показывая рукой на край глубокой вырытой ямы. — Ушло в землю, как в скорлупу спряталось. Не ходите здесь.
Мы собрались у края ямы, пытаясь заглянуть в ее глубину. Даже дневной свет не позволил увидеть дно. Наши предположения были бесполезны. Некоторые взялись за лопаты, словно собираясь закопать яму.
— Бесполезно, — сказал фермер. Он поднял большой камень и бросил его прямиком вниз. Мы ждали и ждали; мы прислонили уши к земле и слушали. Все, что мы смогли услышать — отдаленный гул эха, напоминающий жужжание целого роя невидимых насекомых. Наконец мы накрыли опасную яму досками и погребли самодельную ограду в мягкой земле.
— Возможно, весной у нас появится шанс, — сказал кто-то, но старый фермер только усмехнулся.
— Имеете в виду, когда земля прогреется? Почему же, как вы думаете, эти листья не падают так, как обычно?
Вскоре наши сны, до этого бывшие всего лишь тенями и мимолетными впечатлениям, разрослись до небывалых размеров. Это были даже не совсем сны, но видения времени года, вдохновившего их. Во сне нас поглощала возбужденная жизнь земли, проходящая среди спелого, почти разлагающегося мира странных растений. Мы оказались внутри пышного темного пейзажа, где даже воздух, казалось, был красноватого оттенка; на всем была морщинистая маска разложения, трупные пятна на старой плоти. Лик самой земли был обшит многими иными ликами, искаженными отталкивающими порывами. Гротескные выражения читались на коре и узорах увядших листьев; хрупкая кожа кукурузных стеблей и мертвых семян растрескалась на множество кривых улыбок. Причудливая маска, нарисованная красными красками, которые ядовито кровоточили так пышно и сочно, что все дрожало от собственной спелости. Но, несмотря на грубую осязаемость, за занавесом в самом сердце сновидений оставалось нечто призрачное. Оно двигалось в тени, будучи присутствием, пронизывающим мир плотных форм, но не принадлежащим к нему.
Не принадлежало оно и ни одному из миров, что могут быть названы; если только не явилось из той сферы, о которой нам повествует осенняя ночь, когда лоскутные поля лежат под лунным светом и дикий дух проникает в души вещей, великое помрачение, возникающее из сырой бездны и плодородных теней, вопящая маска зла с пустыми глазами, появляющаяся в холодной пустоте пространства под бледным пристальным взглядом луны.
И именно на луну мы глядели в надежде на успокоение, когда проснулись, дрожа от страха, переполненные чувством, что иная жизнь прорастает в нас, пытаясь обрести последнее воплощение в телах, которые мы всегда считали своими, и приглашает нас в глубины немыслимого урожая. Конечно, мы почувствовали некоторое облегчение, когда после ряда намеков и изысканий поняли, что сны не были болезнью отдельных личностей или семей, но эпидемией всего сообщества. Нам больше не нужно было скрывать свое беспокойство при встречах на улицах под пышными тенями деревьев, не сбросившими пеструю листву - издевательское оперение странного времени года. Мы стали группой эксцентриков, не скрывавших множество своих странных прихотей и подозрений, по крайней мере, при свете дня.
Особенным уважением среди нас пользовался один старик, хорошо известный своими странностями, который предвидел наши проблемы за несколько недель. Ходя по городу с точильным камнем, чем и зарабатывал себе на жизнь, мистер Марбл часто говорил о том, что может «прочитать на листьях», как будто эти трепещущие лоскутки пышных цветов были страницами тайной книги, в которой он прозревал золотые и багровые иероглифы.
— Посмотрите на них, — убеждал он прохожих. — Они истекают цветами. И должны истечь досуха, но сейчас они… образуют рисунки. Что-то внутри пытается проявиться. Они мертвы, как старые тряпки, вон какие обвисшие и болтающиеся. Но что-то все еще есть внутри. Рисунки — вы видите их?
Да, мы увидели их, хотя и позднее. И не только в хроматических узорах безжизненных листьев. Они могли показываться везде, пусть и ненадолго. Например, на стенах подвала, где иногда появлялся болезненный образ среди сырых и раздробленных камней, отвратительное изображение лица, проникающего в самые темные углы наших домов. Другие лица, маски прокаженных, проявлялись на панельных стенах или деревянных полах, возникая на мгновение и потом исчезая в сплетении теней, уходящих под землю. И среди них было так много безымянных узоров, что сами собой могли расползаться по брусьям старой изгороди или стене сарая — перепутанные, морщинистые гравюры, подземное безумие корней и усиков, преисподний бунт ветвящихся изгибов и узловатых орнаментов. Но картины эти не были нам незнакомы… в них мы узнавали очертания осеннего разложения, освещавшего наши сновидения.
Как и старый провидец, точивший ножи, топоры и косы, мы тоже научились читать великую книгу множества разноцветных листьев. Но он намного опередил нас в том, что происходило в глубине нас всех. Ибо именно он утвердил определенного рода особенности, что после проявились во многих других, в городе они жили или где-то за его пределами. Само собой, старик всегда выделялся своей своенравной манерой речи и охотой предсказывать несчастья или удивительные происшествия. Ребенку он мог сказать: «Выходит ночью. Может летать, как воздушный змей». А кому-нибудь постарше: «Нет рук, но знает, как их использовать, нет лица, но знает, где его найти».
Тем не менее работал он очень старательно, усердно обтачивая каждое лезвие, и брал оплату, как всякий работник. Потом мы заметили, что в своем труде он вдруг стал рассеян. Он в тупом отрешении касался металлом точильного колеса, безразличный к искрам, летящим ему в лицо. Но все же в глазах его остался тот же блеск, будто жар лихорадки, сияющий, как алмаз, сжигал его изнутри. В конце концов мы поняли, что не сможем вынести его компании, хотя винили в этом скорее обострение его привычных причуд, чем совершенно беспрецедентные изменения в поведении. А то, что вскорости он перестал появляться на улицах города и вообще хоть где-то, подтвердило наши опасения насчет него.
А опасения эти несомненно были связаны с другими событиями того времени года, необычными знамениями, набиравшими силу вокруг нас. Исчезновение мистера Марбла совпало с новым феноменом, обнаружившимся в конце концов однажды в сумерках, когда вся скученная, цепкая листва, казалось, начала смутно фосфоресцировать.
С наступлением ночи чудо это не оставило место сомнениям. От разноцветных листьев исходило мягкое свечение на фоне темного неба, создавая несвоевременную ночную радугу, везде рассыпавшую свои призрачные краски и окрашивавшую ночь целым урожаем оттенков: золотисто-персиковый и тыквенно-оранжевый, желто-медовый и янтарно-винный, яблочно-красный и сливово-фиолетовый. Светящиеся изнутри форм листьев, цвета отражались во тьме и на тротуарах улиц, на поле и наших лицах.
Светящиеся в пределах листообразных форм цвета пронзали тьму, разбрызгиваясь по нашим улицам, нашим полям и нашим лицам.
Все искрилось в фейерверке новой осени.
Той ночью мы выглядывали из окон. Неудивительно, что столь многие из нас увидели фигуру, что бродила по переливающемуся празднеству, присоединившись к его порывам и торжествам. Одержимый экстазом темного фестиваля, он двигался как загипнотизированный, держа в руке большой церемониальный нож, чье лезвие сверкало тысячью блестящих снов. Его видели стоящим в одиночестве под деревьями, осиянным их цветами, раскрасившими его лицо и лохмотья. Его видели стоящим в одиночестве во дворах наших домов, неподвижное пугало, составленное из лоскутьев цветов и теней. Его видели медленно, ритмично крадущимся позади высоких деревянных изгородей, ныне окрашенных дрожащим цветным сиянием. И наконец мы заметили его на перекрестке, в центре города; но теперь он уже был не один.
Напротив него в открытой ночи стояли две фигуры, которых мы не знали: молодая женщина и мальчик. Мы привыкли к незнакомцам, гуляющим по улицам города или даже останавливающимся у окрестных ферм – людям, проезжавшим сквозь наши земли и порой терявшимся мгновенно. И, к тому же, было еще не поздно для случайных путешественников, совсем не поздно. Но они не должны были быть там, те двое. Не той ночью. Теперь они стояли, замерев перед абсолютно неведомым им существом, сжимавшим в руках нож так, как женщина сжимала в своей руке руку ребенка. Мы могли бы что-нибудь сделать, но не делали ничего; мы могли бы попытаться им помочь. Но правда была в том, что нам этого не хотелось — мы хотели увидеть, как они замолчат. Таково было наше желание.
Только тогда мы могли бы быть уверены в том, что они не расскажут о том, что узнали. Мы боялись не того, что чужаки могут вызнать что-то о деревьях, так неестественно мерцающих в ночи, или трескучих звуках, возрастающих теперь понемногу до порочного смеха, или даже о поле фермера, где кучка земли прикрывала бездонную яму. Мы боялись, что они могли бы узнать, что, конечно, они уже узнали о нас.
И мы потеряли всякую надежду, когда увидели трепещущую руку, которая не в силах была поднять нож, измученное лицо с застывшим взглядом, способным только смотреть на то, как две ужасные жертвы — законное жертвоприношение! — убегают от нас безвозвратно. После этого мы вернулись в свои дома, пахнувшие разлагающимися тенями, и погрузились в сны без снов.
Но на рассвете стало очевидно, что нечто ночью все-таки произошло. Воздух был тих, земля холодна. Деревья стояли обнаженные, темная и иссохшая листва покоилась на земле, как будто все же настигнутая внезапной яростью отсроченной смерти. А вскоре старик фермер обнаружил тело мистера Марбла.
Труп лежал на поле, в куче грязи, растянувшись лицом вниз возле остатков пугала. Когда мы перевернули тело, то заметили, что его пронзительные глаза потускнели, словно это пепельное осеннее утро. А еще мы увидели, что его левая рука была отрезана ножом, который он сжимал в правом кулаке.
Кровь растеклась по земле и вычернила плоть самоубийцы. Но те из нас, кто поднимали это обмякшее, почти невесомое тело, погрузили пальцы в темную рану и обнаружили, что там была совсем не кровь. Нам, само собой, хорошо было известно, какова на ощупь эта призрачная тьма; мы знали, что завладело человеком перед нами и утащило его в свой жестокий мир. Его сны всегда простирались дальше наших. И поэтому мы похоронили его глубоко в бездонной могиле.


@темы: страх, перевод, книги, бестии и креатуры, Mike the Headless Chicken

URL
Комментарии
2016-07-07 в 23:10 

neko_zoi
Смелый Булавочкин жив и здоров. К новым походам профессор готов!
О, это правильно, рассказ шикарный.

2016-07-08 в 09:53 

Disk D
Because Lovecraft.
neko_zoi, да, мне он после "Вастариена" больше всех, пожалуй, у Лиготти нравится

URL
2016-07-08 в 12:17 

neko_zoi
Смелый Булавочкин жив и здоров. К новым походам профессор готов!
Disk D, Монстролога ты дочитала, кстати?

2016-07-08 в 12:55 

Disk D
Because Lovecraft.
neko_zoi, мне очень стыдно, но нет(( и дело уже даже не в свободном времени, а скорее во времени на "подумать о чем-то другом, кроме кучи текстовых проектов, которые у меня сейчас есть" - просто вот этот рассказ в них вписывается, например, а еще одна вселенная уже нет. А что такое, там перевод совсем ужасный или что-то еще?

URL
2016-07-08 в 13:18 

neko_zoi
Смелый Булавочкин жив и здоров. К новым походам профессор готов!
Disk D, я про перевод не знаю, к сожалению, я ещё до его выхода всё прочёл по-английски.
Прекрасно понимаю твою проблему, когда мучительно въезжать в чужое, когда своё гложет.

2016-07-08 в 19:31 

Disk D
Because Lovecraft.
neko_zoi, особенно обидно, что половина еще и не свое - возня с очень большой редактурой для одного фэндома(( но ладно, с фб вот только разобраться, и все будет путем
ещё до его выхода всё прочёл по-английски
Я чувствую, что пока соберусь, выйдет перевод четвертого. Или уже вышел :facepalm: но я все равно хочу сперва читать на русском.

URL
2016-07-08 в 23:36 

neko_zoi
Смелый Булавочкин жив и здоров. К новым походам профессор готов!
Disk D, уже давно вышел)))
Ты наверно уже забыла первые две, придётся перечитывать)

2016-07-08 в 23:52 

Disk D
Because Lovecraft.
neko_zoi, :facepalm::facepalm::facepalm:
Нет, вроде помню еще))

URL
Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

Disgraphically

главная