Disk D
Because Lovecraft.
Два мини с упором на ужасы, первый, про Альхазреда, длиннее и значительно сюжетнее.
Вообще я бы обеим историям поставила R, и мне в целом кажется, что приключения Альхазреда с бессердечно-зазвездным поиском знаний, мумиями и безумием получились гораздо страшнее, чем более или менее классические кровькишки в истории с бедным глупым культистом, где страх не столько неведомого, сколько безысходности, в какую люди порой себя сами ввергают. Исходное одно и то же - жажда знаний, но искали эти знания совершенно разные по характеру и сути своей персоны, так что имеем на выходе то, что имеем
Но формально первая безобидна, да. И кроссовер с Тайсоном в ней чисто номинальный, скорее просто чтобы обозначить подраздел вселенной, что ли. Не совсем Мифы, не совсем Сны.


Название: Знания в песках
Автор: Disk D
Бета: Тапки Врозь
Размер: мини, 2 495 слов
Пейринг/Персонажи: Абдул Альхазред
Категория: джен
Жанр: AU, приключения, ужасы
Рейтинг: PG-13
Краткое содержание: рассказывают, что в старые годы, когда Абдул Альхазред странствовал по пустыне, среди людей и всех остальных бродили слухи о древней библиотеке - собрании знаний, скрытом где-то в западных песках.
Примечание/Предупреждения: легкий кроссовер/переклички с «Некрономиконом» Тайсона.

Рассказывают, что в старые годы, когда Абдул Альхазред странствовал по пустыне, среди людей и всех остальных бродили слухи о древней библиотеке — собрании знаний, скрытом где-то в западных песках.
Ее словно бы видели то тут, то там, порой на весьма значительном расстоянии; но всегда издалека — никто из тех, кто мог потом об этом рассказать, не подходил к ней близко.
Поговаривали также, что странной библиотеке этой благоволили не сведущая Сешат или юные творцы единых, и даже не ветхие боги глупцов из золотых земель, а иной хранитель, но ничего точнее узнать было нельзя.
Абдулу Альхазреду достаточно было и таких слухов. В своих странствиях по западным пределам он прислушивался и присматривался, среди прочих путей отмечая и этот. Слухи казались ему сомнительными, но он в мудрости своей с ранних лет не позволял предубеждению возобладать над поиском.
И мудрость его окупилась, как окупается любая мудрость, когда однажды на рассвете Альхазред, странник в западных землях, достиг некого обиталища, не похожего на привычные ему руины в глубине пустыни.
Сперва он принял его за постройку, оставленную в незапамятные времена кем-то из почитателей заката, — острые, многоугольные абрисы стен, сложенных из плит песчаника, явно говорили об этом, как и отсутствие источников воды вокруг, — но общая форма показалась ему странной.
Альхазред, мудрец в песках, обошел здание кругом, ступая легко и только изредка поглядывая на начавший розоветь утренний горизонт.
Обход, однако, не поведал ему ничего нового — общую форму здания, казалось, невозможно было составить воедино, пусть память и хранила фрагменты каждой из его сторон. Альхазреду смутно показалось, что в этом аморфном наслоении формы есть некое сходство с творениями почтительных человеческих рук, однако вспомнить точнее он не смог.
Любопытство, первая из семи сотен и еще семидесяти ступеней, охватило Альхазреда, и он продолжил кружить возле постройки, как гуль возле плохо сложенного могильного холма.
И оно окупилось так же, как окупается мудрость, ибо они всегда связаны между собой — завершая круг, он обнаружил вход: лаз высотой немного выше человеческого роста, под крутым углом уходивший вниз.
Снаружи, с того места, где он стоял, можно было увидеть, что стены этого лаза украшены сложной резьбой; ее линии становились все более размытыми и неглубокими по мере приближения к поверхности, словно песок и ветер, проползая вниз, за многие века обточили их.
Знаки были незнакомы Альхазреду.
Он еще раз оглянулся на посветлевшие пески и жадно шагнул внутрь.
Ход уводил вниз на восемь шагов, делал затем крутой поворот и вновь вел вниз, на этот раз на шестнадцать шагов, но более полого.
Проследовав по нему до конца, Альхазред вышел в длинный зал — его невысокие своды напоминали своды скрытых храмов в скальном камне. Здесь, внизу, царила темнота, прерываемая только узкими, рассеянными лучами света из крохотных проемов в стенах, выбитых временем; но Альхазред, в мудрости и поисках своих, давно не мог назвать себя одним из тех, кто не умеет видеть в темноте.
Зрение, впрочем, было не первым из чувств, уловившим здесь что-то.
Сначала Альхазред услышал.
И то, что он услышал, было шепотом.
Он прищурился и втянул носом воздух; знакомый тонкий, сухой и приятный запах подсказал ему, где он находится.
Альхазред коснулся длинного завитка, вырезанного в каменной стене, и проследил его впадину пальцами; тот вел к узкому, овальному углублению в стене. Внутри, на голом камне, покоилась мумия.
И гость зашагал по тому, что сводом своим напомнило ему скальный храм. Он прошествовал мимо вытянутых углублений, заполненных мертвыми, — одно за одним они наслаивались друг на друга, словно полки, с геометрической точностью; на пути ему попадались огромные урны с узкими горлышками, хранившие внутри себя мумии, скорчившиеся в сидячих позах, и прислонившиеся к стенам высохшие остовы, вытянувшиеся во весь рост.
И все они шептали.
Шепот был едва слышен, если Альхазред просто проходил мимо, однако когда он останавливался и приникал к груди или голове той или иной мумии, он мог расслышать его весьма отчетливо.
Мертвые шептали, и шепот их повествовал об историях, случившихся при их жизни. Голоса их были ныне неотличимы друг от друга, однако языки и строй речи, разнящиеся от остова к остову, заинтересовали Альхазреда.
Он разбирался в живых и мертвых; в пустыне отличия между ними часто стирались, однако все обитатели этого здания без сомнений были мертвы, и их мертвый шепот звучал сам по себе, безразличный к Альхазреду, неторопливо мерявшему шагами выложенный плитами пол.
Он шагал с наслаждением, как земной властитель, разгуливающий вдоль уставленного яствами стола. И как властитель позволяет себе до поры до времени лишь внимать ароматам пищи, выставленной перед ним, раздразнивая свой аппетит, так и Абдул Альхазред пока лишь рассеянно, поверхностно прислушивался к шепотам, вычленяя отдельные обрывки и мысленно разнося их по царствам, языкам и эпохам.
Зал оказался не единственным. В конце его коридоры с резными стенами — на этот раз меньшей высоты — уводили дальше, и Альхазред шагал в жадном забытьи, покуда не услышал голос, отличный от мертвого шепота.
Нет; даже если обладатель его и шептал, даже уши Альхазреда, что уж говорить об обычных людях, не смогли бы понять этого. Голос звучал глубоко и низко, как дыхание, и он сказал:
— Что ты делаешь здесь, странник в пустыне?
Альхазред повернулся одним долгим, текучим, как песок, движением, и только тогда понял, что целая часть стены, мимо которой он только что прошел, на самом деле отличается от камня.
Рассмотрев ее и почти коснувшись, Альхазред пришел к выводу, что это была бронза; запорошенную прахом и песчаной пылью, покрытую точно таким же рисунком, что и стены, ее трудно было рассмотреть, если не искать специально.
Голос доносился из-за нее; сквозь нее; сквозь нее и сквозь его голову, понял Альхазред, потому что нельзя было сказать, на каком языке были произнесены только что услышанные речи.
— Я ищу знания, — ответил наконец Альхазред, не размыкая губ.
— Ты можешь отыскать их здесь, — сказал голос. — Ибо в этой библиотеке немало знаний.
Альхазред качнулся на пятках, заложив за спину руки; он понял, что обнаружил именно то, что искал.
— Но добыть их будет не так просто, — продолжил голос за бронзовой дверью, и Альхазред внутренне удивился.
— Не так просто, о почтеннейшее? — произнес он наконец внутри своей головы, изменяя форму мыслей на полпути усилием воли, и лишь в глубине головы размышляя так, как хотелось ему самому; нехитрый трюк для мудрецов и безумцев, и нехитрый вдвойне — для Абдула Альхазреда, странника в песках.
— Видел ли ты мумии, покоящиеся у стен?
— Да, почтеннейшее.
— Все они жили когда-то, иные — во времена незапамятные, — и все обладали знаниями. Ныне их оболочки опустели. Но я открою тебе великую тайну, ищущий знаний — после смерти память можно извлечь из мертвого тела. Сейчас эти остовы молчат, как и положено костям, но всякие кости помнят, как были живы. Стоит должным образом обработать один остов, перетерев в прах и разбавив песком и солями, как дух этого человека, сливший воедино все свои разбредшиеся отпечатки, предстанет перед тобой и смиренно расскажет обо всем, что знает, и ответит на все твои вопросы.
Альхазред помолчал. Его ум, раздвоенный, размышлял над сказанным, вспоминая многоязыкий шепот и даже сейчас слыша слабые его отголоски.
— Позволишь ли мне, недостойному, задать вопрос, о почтеннейшее? Как мне называть тебя, и как обращаться к тебе, и что есть ты?
— Я — хранитель этой библиотеки, — отозвался голос. — И это все, что следует обо мне знать тебе и кому бы то ни было. Но я уже поведал тебе тайну, и готов открыть еще больше. Не упусти своего счастья.
— Какие же соли мне следует взять, о почтеннейший, и с какими песками смешивать этот прах, чтобы заставить мертвых говорить?
И сущность за бронзовой дверью рассказала ему — о том, что остатки почернелой кожи и желтоватые кости следует истирать в пыль, добиваясь идеальной, почти невесомой взвеси, и о том, что соли следует примешивать постепенно, а песок лить тонкой струйкой. Глубинный ум Альхазреда отмечал, насколько слабы и размыты эти указания, покуда внешний внимал с неприкрытым почтением.
Сущность указала ему путь к большому, длиной с человека, алтарному камню, стоявшему у стены в закуте, уходящим в стену сразу после длинного зала, который Альхазред уже миновал. Тела требовалось переносить на него и дробить там тяжелыми и гладкими мраморными ступками, стоявшими на полу.
— Выбери любую из мумий, хранящихся здесь, — сказал голос. — И приступай.
Альхазред прошел не вверх, к залу, а еще ниже; гробница-библиотека была большой, однако ходы становились чем дальше, тем хаотичнее, словно геометрия мысли покидала их, превращая в нечто более извилистое. Они сужались, словно сосуды, и в конце концов превращались в узкие лазы, куда с трудом протиснулась бы даже крыса.
Альхазред зашагал назад, поднимаясь по пологим плитам из песчаника; нос его забивало сухой, пряной пылью, а уши — шепотом.
Но теперь он останавливался и внимательно слушал.
Наклоняясь и прижимая ухо к оскаленным, обнаженным зубам мумий, он запускал свой разум в их память, как пальцы — в лоскуты иссохшей кожи, и перебирал обрывки историй; от детских взглядов на небо или мутные воды рек до кровавых побоищ и прохладных убежищ, полных табличек и свитков. Десятки языков произносили тысячи слов; он слушал о жрецах солнечного храма и сотнях сотен позабытых жертв, он слушал о кровавых путешественниках, с войной поднимавшихся по Великой реке, когда ветхие боги их земель еще были молоды, и о черноголовых, пришедших к другим двум рекам, когда народ их еще не скрылся в глине. Он перебирал и отбрасывал, запоминая забавное, но ненужное лишь краем рассудка, потому что искал иное; потому, что люди эти, и их жалкие человеческие знания, стоявшие на много ступеней ниже его собственных, были ему уже неинтересны.
Ибо какого властителя, гуляющего вдоль накрытого стола, привлекут объедки, когда он знает о спрятанных рядом амброзии и нектаре?
Единственное знание, которого жаждал теперь Альхазред, истинно скрытое, неведомое и драгоценное, таилось за бронзовой дверью.
И он собирался его получить.
Долго, долго бродил Альхазред, слушая шепот каждой из мумий и собирая крупицы сведений, а после наклоняясь и выдыхая в каждый оскаленный пыльный рот короткое, почти беззвучное собственное слово; свет снаружи, видимый сквозь прорехи камня, успел выцвести до лунного серебра и зажечься белоснежным солнцем вновь, когда Альхазреду почудилось, что пол под его ногами едва заметно дрогнул.
Ощущение это настигло его в середине истории о кровавой казни, совершенной мелким жрецом, лежащим теперь здесь, подтянув к подбородку высохшие кости ног.
Оно быстро прошло, однако все вокруг слегка изменилось, и въедливому рассудку Альхазреда не понадобилось много времени, чтобы заметить перемену: воздух внутри теперь пришел в движение, рождая короткие и раскаленные ветерки, тянущиеся от прорех, а витая резьба стен, казалось, слегка подергивается, сокращаясь сама в себе, как сердце.
Альхазред тогда приник к ближайшей прорехе, казавшейся ему больше прочих; зрение его, мерцавшее после темноты, все же вычленило покачивание песка и неба.
Они двигались.
В задумчивости Альхазред выпрямился, поводив по подбородку испачканным в прахе пальце; на губах его блуждала улыбка.
Потом он тронулся с места, обратив свой слух и разум поочередно ко всем оставшимся мертвецам — больше из праздности и желания потянуть время, чем чего-то еще, ибо он уже собрал все, что ему необходимо было узнать.
Он выбрал тело, — старого жреца с верховьев реки, — казавшееся почти свежим, взяв его на руки, как ребенка. И двинулся к алтарю, вновь проходя мимо бронзовой двери.
Открыть ее было невозможно; быстрый взгляд и дрожание линий, слившихся со стеной в единое целое, снова подтвердили это. Альхазред в последний раз попробовал обратиться к хранителю, но тот только вновь указал на алтарь, и гулкий голос его звучал слегка раздраженно.
— Или ты не жаждешь знаний, ищущий?
Альхазред усмехнулся. Ноша его была легка, а шепот ее — негромок.
Он опустил тело жреца на алтарь и в последний раз прислушался к истории, выбранной им среди прочих; последней истории, хранившейся в каждом из этих тел, скопленных тут с древних пор — повести о том, как он или она, искатели, страждущие скрытых знаний, достигали странного здания в песках, и полагали, войдя, что это только гробница, ибо никто из них не владел столькими путями магии и наук, как Альхазред, и слышали здесь только один-единственный голос — голос из-за бронзовой двери.
Голос хранителя, предлагавшего им то, чего они так хотели, открывающий им тайну.
Сколько обычный человек, пусть и коснувшийся скрытых путей, может провести без воды, с рассудком помраченным иной жаждой, размышлял Альхазред в глубине ума, удобнее укладывая мумию на перепачканном алтаре — груды перемешанного с солями праха громоздились по обе его стороны. И кто проносил сюда погребальные сосуды и каменные флаконы солей, если они не покоились тут с тех пор, как библиотека была еще настоящей гробницей — если была вовсе? И никто не мумифицировал по-настоящему эти тела — жара и сухость делали свое дело сами; но кто размещал их так, как они были размещены? И сколько времени нужно хранителю, чтобы, выволакивая из песка свое остроугольное тело, поднять его целиком со всем содержимым и перейти в другое место, двигаясь, покуда не скроется солнце, и поджидать там следующую жертву? И что питает его на самом деле — души ли, что приводят сюда с помощью праха помраченные, или последние выдохи самих жертв, или знания, что хранятся в них?
Даже кончики пальцев у Альхазреда чесались от нетерпения, но сам он был спокоен, и в спокойствии принялся растирать в прах кожу и ломкие кости, поджидая.
В конце концов, когда свет, просачивающийся сквозь прорехи, покраснел, а затем, пропав ненадолго, осветил нутро коридоров с резными стенами серебром, пол вновь дрогнул, но мягче, чем прежде. Движение прекратилось.
Судя по памяти мумий, слепой и безмозглой, хранитель передвигался только днем — как худшие из омерзительных созданий в западных пределах пустыни, — однако Альхазред для верности очертил себя тенеподобными знаками, заглушая шаги, цвет и дыхание, и, отыскав коридор, ведущий к проему, вышел наконец наружу так беззвучно, что даже ветер пустыни, казалось, удивился, коснувшись столь внезапно возникшей преграды.
Библиотека находилась теперь в совершенно другом месте, у небольшого песчаного бархана; во все стороны расстилалась пустыня, тая в своих песках мертвые руины, живых обитателей или и то, и другое разом. Местность была абсолютно незнакомой.
Альхазред взошел на бархан, — песок не проседал и не скатывался у него под ногами, — и с удовольствием посмотрел на путь, который только ждал его шагов.
Потом он повернулся, глядя на библиотеку, осевшую в песок глубоко внизу, — сверху формы ее казались еще причудливее, — и выкрикнул длинную, щелкающую фразу, собравшую в себя удары всех слогов, вложенных им внизу во рты мертвецов.
Некоторое время не происходило ничего.
Потом здание внизу дрогнуло и дернулось вперед, выпрастываясь из песка.
Рассказывают, что Альхазред наблюдал с жадным интересом, как оно поднимается, словно безголовый, но с бесчисленными лапами сфинкс, раздираемый изнутри гарпиями, и слепо мечется, перекатывая множество своих углов и скосов, мелькающих так быстро, словно в них было больше измерений, чем следует. В конце концов тяжелый, гулкий стон обдал пустыню, захлебнувшись хрипом, и все здание осело, косо опрокинувшись в песок.
И все стихло.
Альхазред наклонил голову, рассматривая пусто торчащие стены и прислушиваясь.
Он давно бродил по пустыне и знал отличия между живыми и мертвыми; и видел даже отсюда, что остов здания, — библиотеки западного предела, пожирателя ищущих знаний, — что покоился теперь в песках, был мертв.
И еще Альхазред слышал. Ибо снизу, от подножия песчаного возвышения, доносился теперь едва слышный даже сведущим глухой, мерный, мертвый шепот, — тихий слепок когда-то гулкого бронзового эха. И звучал он у него в голове.
Рассказывают, что, увидя и услыша все это, Абдул Альхазред наконец неторопливо, с довольством принялся спускаться.
Внизу его ждали ответы на вопросы, какие он задал себе ранее, и он собирался наконец узнать их все.


Название: Слепец
Автор: Disk D
Бета:Кай-о Демонический Дельфин
Размер: мини, 1 277 слов
Пейринг/Персонажи: культист Йог-Сотота
Категория: джен
Жанр: ужасы
Рейтинг: R
Краткое содержание: по Циклу Снов. Жадный до знаний юноша из земель Му присоединяется к культу Всезрячего бога.
Примечание/Предупреждения: добровольное жертвоприношение, сдирание кожи, людоедство


Ксанр открыл глаза и встал, пошатываясь — его тело ощущалось смутно, со странным отупением, а сознание, казалось, приподнималось над землей.
Причиной этому были не только последние дни, проведенные им без пищи, или настой коры санхет, который он принимал все это время, или даже медитации, становившиеся все длиннее и глубже с каждым днем, приближавшим его к сегодняшнему великому событию.
Ксанр знал это чувство: отголоски его он испытал, когда ворота храма Всезрячего впервые открылись, чтобы впустить его.
Всю свою недолгую жизнь Ксанр обитал в великом Канлехе, жемчужине земель Му, а храм, покоящийся в скалах на западной границе города, занимал его ум не больше, чем любая постройка. Однако он с малолетства чувствовал в себе некую странную, непрактичную жажду, жадность, тянувшую его к знаниям, не требовавшимся в обычной жизни. Так ли, иначе, но поиски скудных обрывков изнанки мира, истинного положения вещей, проглядывающего сквозь повседневность, оказались для него такой же потребностью, как еда или сон.
День за днем Ксанр бродил по книжным лавкам, но среди всех строк там никогда не находилось того, что он искал; часами глядел он на древние городские мозаики, барельефы и фрески, силясь ухватить проблески истины, и бесконечно высчитывал разницу между колоннами и арками древних дворцов, полагая, что цифры могут стать его ключом.
Конечно, Ксанр ошибался, как ошибаются многие. Есть только один Ключ, и он же — Дверь, носящий великое множество имен. Но вместе с тем он, как и имена его, неисчислим в своем множестве, ибо сущность его и есть все проблески и обрывки невидимых цифр в колоннах и арках, белесые провалы между строками и обнажающие нутро сколы фресок, — миллионы глаз, взирающих на смертных с истинной стороны положения вещей.
Ксанр понял это одним душным вечером, когда сидел, привалившись к стене, в укромном закутке городского базара. Бездумно опершись рукой о камень, он почувствовал вдруг легкую боль в пальцах и повернул к себе ладонь со скрытой досадой; оказалось, что кожа его, пересохшая и жесткая от пыли, треснула на трех внутренних сгибах, соединявших фаланги.
Но увидел он неизмеримо большее, ибо сквозь крохотные трещины эти, не сдерживаемая более никаким покровом, проглядывала нежная изнанка.
Безликий, тысячеголосый город кишел вокруг, не касаясь его. Ксанр, онемев, смотрел на свою ладонь.
Потом он осторожно, с дрожью, словно боясь спугнуть что-то, пальцами второй руки коснулся припухлостей мяса на фалангах ниже трещин и нажал, — и все осталось, как прежде. Тогда он нажал сильнее и потянул, оттаскивая грязную кожу вниз; жилы внутри отозвались на это движение, невольно сгибая пальцы, но Ксанр, завороженный, с усилием распрямил их, не отрывая взгляда от расширяющихся провалов. Они не спешили подергиваться яркой кровавой пленкой, сохраняя беспримесный и нежный цвет чистой плоти, и, окаймленные ласковыми касаниями боли, раскрывались все шире — крохотные проблески глаз, глядевших на него в ответ.
Тогда Ксанр еще не знал, как возносить хвалу Всезрячему, но в этом взгляде уже узнал его самого.
А его жрецы явились через несколько часов.
Их высокие, сгорбленные, как-то отрывисто и угловато двигающиеся фигуры, закутанные в пустынные лохмотья, не напугали Ксанра, — он видел их порой в кривых переулках Канлеха и теперь не удивился тому, что они почувствовали его прозрение. И даже не слушая убеждений их хриплых, шепчущих голосов, Ксанр двинулся за ними с великой охотой.
Ворота храма Всезрячего, — исполинские, вырезанные в скальном песчанике, как и сам храм, — раздались в стороны совершенно бесшумно, словно распахнутые веки, и Ксанр, шагнув вперед, испытал и трепет, и привычную жажду, и впервые — надежду, что сейчас он сможет ее утолить.
Он снова заблуждался, как заблуждаются все, кроме Всезрячего — Ключа и Двери ко всему, что имеет значение. Но вот спустя столько времени чувство это, стократ усиленное, вновь вернулось, ибо Ксанр знал, что сегодня он сможет увидеть.
Ритуал, что позволяет смертным в полной мере увидеть лик Всезрячего, проводился один раз в лунный год, и допускались к нему лишь достойнейшие из достойнейших, тщательно отобранные высшими жрецами, закутанными в оборванные пустынные одежды. И Ксанр знал, что занял это место по праву. Он прошел через все ступени посвящения, избавившись от сторонних нужд, и обжег изнутри свое тело и разум, как гончары обжигают глину. Жрецы неустанно сопровождали его, бродя вокруг Ксанра кругами в занятиях и отдыхе и, казалось, подходили с каждым днем все ближе.
Ксанр вышел из комнаты, которую не покидал все это время, и сквозь смесь отстраненности, жажды истины и легкого гула позади мыслей испытал слабое удивление, вновь увидев две сгорбленные фигуры жрецов, скрытых своими одеждами. Все это время они, должно быть, стерегли двери снаружи.
Теперь они расступились перед ним и тут же сомкнулись следом, ступая за ним по пятам.
Едва ощущая собственные шаги, Ксанр проследовал в верхний зал, открытый ночному небу и освещаемый жаровнями и тысячами звезд.
По мере приближения к алтарю, вертикально торчащему в центре, ощеренному железными деталями, неведомый гул в голове у Ксанра нарастал, истончаясь и возвышаясь до назойливой, неведомой трели. Убогое зрение его человеческих глаз расплывалось, выхватывая отдельные клочья картин вокруг — жрецов, обступивших его; их неожиданно выпрямившиеся, нечеловечески высокие фигуры; обвисшие лохмотья их одежд; жадный отблеск обсидиановых кинжалов и гладких штырей из звездного металла, коснувшихся онемевшего тела.
Ксанр почувствовал боль не сразу. Сперва лишь остывшая тупость песчаника навалилась ему на спину, когда он, ослабев вдруг у самой цели, отшатнулся назад, ударившись об алтарный камень всем телом; и это ощущение, отчего-то незнакомое и большое, заслонило от него реальность. Наконец, пошатнувшись, земное зрение немного прояснилось, и только тогда он почувствовал давление в глубине мяса возле самых костей и липкий, вытянутый холод на предплечьях. Скосив глаза, Ксанр увидел тощие и ломкие, слишком длинные для людей пальцы, коричневые и иссохшие, коротким рывком прижавшие его руки и ноги к вытянутым остриям, вбитым в камень.
Ему стало больно, когда он невольно дернулся, и металл, уже вошедший в плоть, заворочался внутри; но испуг накрыл собой гул, звенящий в голове, тонкая нота, и Ксанр утих; казалось, если напрячься, можно было различить за ней что-то, и он попытался сделать это изо всех сил. Фигуры жрецов, воздевших церемониальные лезвия, вновь выросли перед ним, причудливыми клубами расплываясь на фоне пляшущих звезд неба. Старая жадность толчками билась в его сердце, разгоняя кровь, текущую внутри и снаружи, и когда служители заточенным обсидианом принялись очищать от кожи глаза на его теле, Ксанр желал только, чтобы они поспешили, потому что он устал жить слепым.
И они спешили. Движения их становились неподобающе торопливыми, будто их тоже вела жадность, но иного, несравнимого порядка, в котором просвечивало, однако, нечто неуловимо знакомое. Разум Ксанра, мерцая, вхолостую выбрасывал перед ним тысячи мелких воспоминаний его недлинной жизни, — завесу, скрывающую за собой тайную, но теперь почти достижимую изнанку; дверь, которую он нашел, ключ, который он сумел отыскать.
Лезвия из черного камня взрезали кожу, не касаясь плоти, и под десятками холодных тонких пальцев, поддевавших и тянувших во все стороны, глупый человеческий покров отделялся с тягучим усилием. Гул перетек в сплошную завесу пронзительной, одинокой ноты, расплывшейся по всему телу, и Ксанр с медленным изумлением осознал, что она была на самом деле болью — столь обширной, что человеческий разум не мог вместить ее; а короткие, нестерпимо-острые вспышки на ней — касаниями сухих ладоней жрецов, бережно стиравших кровь, выступавшую сплошным полотном.
Изнанка обнажалась лоскут за лоскутом, более не сохраняя округло-вытянутые очертания земных глаз, переходя в иную, совершенную форму. Густая пелена на его полуослепших теперь человеческих глазах больше не имела значения, как и они сами. Сплошная, беспримесная волна боли, обнажившаяся вместе с плотью, облекла его свободное от завесы тело целиком, позволяя смотреть.
И Ксанр увидел всем телом, как эта боль изменилась мгновенно, когда лезвия жрецов дрогнули от жадности, скользнули под иным углом и, ненужные более, оказались отброшены в сторону. Он увидел ее во всей исполинской непостижимости, когда жадные пальцы жрецов, острые, как зубы, и зубы, холодные, как пальцы, — неисчислимое множество игольчато-острых и прочных, как звездный металл, зубов, что таились в пастях под сползшими капюшонами, — впились в него со всех сторон, таща, разрывая, сдирая с костей и пожирая что лицо великого полотна, что его изнанку.
И тогда, в последний раз взглянув поверх пирующих фигур на разверзнувшееся над ними небо, Ксанр, наконец, прозрел.

@темы: HPL, Mike the Headless Chicken, книги, фанфик, фанфики и ориджи: моё, фанфики: Лавкрафт